Пикассо – один из основоположников кубизма. Сначала он писал в реалистичной манере, но потом, не удовлетворившись этим, начал постепенно разбивать реализм на составляющие детали, вместе с изображениями словно бы препарируя вселенную. Это можно проследить по его работам, если смотреть на них последовательно.
Первые из них реалистичны и показывают мир во всей его полноте (или пытаются). Потом они постепенно начинают упрощаться, становясь все более схематичными. Сначала исчезает объем, оставляя на месте шаров и кубов одни только плоскости, которые движутся.
В них сложно разглядеть сюжет, но он есть, и если правильно смотреть, можно увидеть динамику, которая далеко не всегда свойственна трехмерным изображениям. Затем исчезает и тот объем, что могли дать плоскости и рисунок становится бесповоротно двухмерным. Он начинает выражать основную мысль линиями, не оглядываясь на принципы академизма и действуя исключительно в интересах цели.
Поскольку периодизировать работы Пикассо можно не только по доминирующему цвету или направлению, но и по женщине, которая в тот или иной момент бурной личной биографии Мастера находилась рядом с ним, «Ма Джоли» — картина «периода Марсель Умбер», которая была известна в богемный кругах под псевдонимом «Ева Гуэль» и составляла счастье художника в период с 1912 по 1915 годы.
Возможно, этот недолгий союз художника и музы был самым «человечным» в жизни неистового уроженца Малаги. После того, как отношения Пикассо с Фернандой Оливье были разорваны, Пабло с Марсель Умбер поселились вместе на улице Шельшер — и художник познал, что такое настоящее семейное счастье
Маленькая, изящная Ева (будем называть симпатичную француженку так, как предпочитал именовать ее Пабло) оказалась идеальной спутницей жизни. В противовес шумной, довольно неряшливой и совсем не желавшей заниматься домашними делами Фернанде, Ева окружила худоника таким вниманием и заботой, что он сразу почувствовал себя набобом.
Благодаря стараниям Евы, их квартира была со вкусом обставлена и стала вместилищем большого количества ритуалов, которые придавали их совместной жизни дополнительный шарм. Так, Пикассо, согласно заведенному обычаю, просыпался не раньше одиннадцати утра, однако постель не покидал, ожидая, пока Ева принесет ему кофе.
Далее, по-царски восседая на постели в своей буржуазной полосатой пижаме, Пабло наслаждался кофе и выслушивал доклад Евы о том, что она собирается приготовить ему на ланч. Затем следовали любовные ласки, во время которых Пикассо, по словам Евы, всегда бывал очень нежен и напоминал скорее ягненка, чем необузданного насильника.
Кроме того, Ева принимала весьма действенное участие в делах Пикассо, которые в то время шли в гору — и в этом, безусловно, была и ее большая заслуга. Может быть, по причине этой «человеческой» жизни Пабло «очеловечился» и сам: он никогда не бил Еву и всегда был с ней предельно корректен, видя в ней не только и не столько объект для любовных утех, сколько настоящего друга и идеальную спутницу жизни.
В 1913 Пабло даже возил ее в Барселону и познакомил с родителями, и именно Ева смогла вытащить художника из депрессии после того, как в том же году у Пабло скончался отец.
Когда началась Первая мировая и друзья Пикассо ушли на фронт, Ева снова оказалась спасением для художника, который, с одной стороны, на фронт идти не хотел, предвидя, что там его могут убить, а с другой стороны — терзался жесточайшими моральными муками по этому поводу.
В такой ситуации как никогда нужен близкий человек, который в нужную минуту напомнит, что ты — лучше всех, тебя любят и будут любить всегда, что бы ни случилось. Ева была для Пабло таким человеком — и он, как ни странно, по-настоящему это ценил.
Именно чистота, глубина и искренность их отношений превратили их недолгую совместную жизнь в трагедию. Ева была неизлечимо больна раком, перенесла операцию — однако смерть ее была не за горами, и потому последние месяцы их совместной жизни превратились для Пикассо в настоящий ад. Его любимая женщина, друг, родственная душа — его Ева умирала, а он мог только наблюдать за тем, как смерть рисует на ней все более отчетливые знаки.
«Моя жизнь — ад, я проводу все время в больнице и в метро по дороге в больницу», — сообщал он в письме Гертруде Стайн. Когда Ева умерла, Пикассо был опустошен, как никогда прежде и не сразу смог оправиться от этой потери.
«Ма Джоли» («Моя красотка») припев популярной песенки, исполнявшийся в парижском мюзик-холле, который часто посещал Пикассо в то время, когда его отношения с Евой только начинались. Пикассо часто называл этим прозвищем Еву и в картине указал на эту «музыкальную» ассоциацию, поместив скрипичный ключ и нотный стан рядом с жирными, нанесенными по трафарету буквами.
Это далеко не традиционный портрет возлюбленной художника, однако содержание его разгадать вполне возможно. Треугольная форма в нижней части холста по центру — не что иное, как гитара; ниже струн можно увидеть четыре пальца; локоть выступает вправо; а в верхней половине можно увидеть парящую отдельно улыбку — едва, впрочем, различимую среди сети полупрозрачных плоскостей.
Таким образом, хотя фигура, кажется, исчезает в абстрактной сети плоскостей с прямыми краями, вместе эти элементы складываются в образ женщины с музыкальным инструментом, что дало возможность Пикассо не только создать образец аналитического кубизма, но и представить в то же время вполне традиционную тему.
После этого остаются только цветные пятна, в которых все ещё можно рассмотреть сюжет – порой более выразительный, чем у других художников, творящих в более консервативной манере. Когда же был пройден весь этот путь, Пикассо с новым знанием вновь вернулся к реализму, словно скакнув через все пройденное расстояние одним скачком.
Его «Женщина с гитарой» – творение предпоследнего периода. В ней нет ничего объемного, она, фактически, всего лишь ограниченная несколькими линиями фигура из черного и белого. Но, между тем, видно, что она держит гитару ласково, как ребенка, что она довольна собой и улыбка у неё на губах нежная, милая, несмотря на то, что обозначена лишь парой стихов. Кажется, что стоит женщине запеть – и польется чистая мелодия, лишенная и смысла, и сюжета, и слов, являющаяся единственно только гармонией.
